Считается, что современная более или менее радикальная реформа – всегда “побочный результат” революции, предназначенный “купировать” ее. Однако исторические факты скорее говорят об обратном. Во всяком случае, в России прошлого и начала нового века именно реформы, имевшие целью перестроить социально-общественную систему, перерастали в разрушительные революции. И государство – эта главная “составляющая” российского бытия – приходило, по слову А. Солженицына, “в обвал”.

Желание, по определению современного философа А. Зиновьева, “западнизировать” Россию возникло в некоторых кругах российских людей еще до прорубания “окна в Европу” Петром Первым. Мыслитель XVII в. Юрий Крижанич писал: “Чужеземное красноречие, красота, ловкость, избалованность, любезность, роскошная жизнь и роскошные товары, словно некие сводники, лишают нас ума”. Сказано, будто в наши дни. Но кого “нас”? Холопов, тяглых посадских людей, стрельцов? Эти в чужеземных странах отродясь не бывали. Западниками у нас от старых времен всегда были выходцы из “верхов”. Сегодня они величают себя “элитой”. В их среде и рождалось стремление “западнизировать” “эту страну”. В XIX в. оно приобрело идею введения в России конституционного строя.

Итог? Всеобщая забастовка, крестьянские восстания, бунты в армии и на флоте. Террор. 1-ая и 2-ая Государственные думы (1906-1907 гг.), в которых большинство получили либералы, фактически предъявили власти ультиматум. Они потребовали немедленного отчуждения помещичьей земли крестьянам, политической амнистии и формирования правительства, ответственного не перед царем, а перед ней, Государственной думой. 1-ая Государственная дума после своего роспуска в так называемом Выборгском воззвании призвала народ к “пассивному сопротивлению”, т. е. к отказу платить налоги, отказу от призыва в армию и т. п.

Один из современников писал: “В Думе никого. Разбойников много, разрушителей несть числа, а правителей нет”. В подобного рода состоянии, состоянии анархии и развала, государство существовать не могло. И первая попытка либерализации России по “западной модели” была фактически пресечена. 3 июня 1907 г. новый премьер-министр П. Столыпин волевым порядком изменил избирательный закон выборов в Государственную думу в то время, как ни один закон не мог быть принят без утверждения Государственной думой. В сущности, это был государственный переворот. Дума, хотя и сохранялась в государственном строе России, но по новому закону вводилась в конструктивные рамки. Совершался как бы некоторый отход назад к традиционной для России системе правления. Он не означал прекращения модернизации страны. Столыпин был реформатором, но он считал, что реформы должны осуществляться на традиционной, национальной основе. “Невозможно, – говорил он, – привить к русскому дереву чужестранный цветок”. Но в 1911 г. Столыпин был убит, и конфликт между сторонниками “западной модели” и традиционалистами, поддерживавшими власть, так и не разрешился.

Такое “промежуточное”, неопределенное положение не устраивало обе стороны, больше, конечно, либерализм, считавший, что с тех позиций, которые он уже завоевал, можно попытаться продолжать борьбу за полное осуществление своих идеалов. События способствовали либералам. 1-ая мировая война шла неудачно для России, что давало им хорошие возможности раскачивать “государственную лодку”. Когда в конце февраля 1917 г. она опрокинулась, либералы, составлявшие ядро “Прогрессивного блока” 4-ой Государственной думы, пришли к власти. Когда-то в ответ на успокоительный слова С. Ю. Витте о полезности Думы для государственного управления Николай II сказал:

Результат? Его с удивительной точностью предсказал еще в 1914 г. бывший министр внутренних дел П. Дурново. В своей записке царю он писал: в случае неудачной войны у власти окажутся “законодательные учреждения и лишенные действительного авторитета в глазах народа оппозиционно-интеллигентные партии”. “Они будут не в силах сдержать расходившиеся народные волны, ими же поднятые, и Россия будет ввергнута в беспросветную анархию, исход которой не поддается даже предвидению”.

Беспросветная анархия пришествия либералов 1917 г. к власти (развал экономики, распад армии, дезинтеграция государства, первые вспышки скорой гражданской войны и т. д.) была, как мы знаем, пресечена железной рукой большевиков. Они смели как либералов-западников, так и все революционные партии, которые в 17-ом году расцвели под либеральной властью и практически блокировали ее. Многие из либералов поплатились жизнями в подвалах ЧК, большинство же вынуждено было эмигрировать в Европу – хранилище своих идеалов. Там некоторые из них с удивлением обнаружили, что того Запада, о котором они мечтали как образце для России, на практике... не существует! Они оказались западниками больше, чем европейцы на самом Западе! Они увидели прагматический, расчетливый Запад, где былые демократические ценности все больше и больше превращались в то, что получило название “плутократия”, где право и закон зачастую обеспечивались богатством, а деньги решали почти все. Наверное, многие поминали Герцена, который когда-то писал: “Вся нравственность свелась на то, что неимущий должен всеми средствами приобретать, а имущий – хранить и увеличивать свою собственность; флаг, который поднимают на рынке для открытия торга, стал хоругвью нового общества... Жизнь свелась на постоянную борьбу из-за денег”. Так появились в эмиграции “кающиеся либералы”, готовые к покаянию за свои “грехи” перед Россией и даже тем строем, который они свергали.

Либералы второго призыва – наши либералы конца прошлого века – не имеют почти никакой связи, ни духовной, ни даже внешней, с либералами начала того же века. Те были выходцами главным образом из дворянства, нередко из высшей аристократии. Они были движимы идеалами, но не желанием властвовать любой ценой или тем более корыстными расчетами. Своих целей они не скрывали и верили, что, достигнув их, принесут народу России добро. Наши либералы вырастали на иной почве. Сорокалетняя “холодная война” поставила перед Советским Союзом целый ряд проблем. В этот момент партийное руководство, в среде которого всегда присутствовал “либеральный элемент”, не нашло ничего лучшего, как выбросить флаг капитуляции. Он означал не что иное, как капитуляцию перед Западом, “западнизацию” по “американской модели” (1% населения США концентрирует более 40% национального богатства). Но, произрастая на почве большевизма, эти либералы-капитулянты впитали в себя и его дух. Когда М. Горбачев провозгласил свою знаменитую “гласность”, они совершенно по-ленински, по-большевистски решили, что не должны упускать “с неба свалившегося” шанса для полной ликвидации существовавшего режима и построения рыночного, западно-капиталистического общества. Помните ленинское “промедление смерти подобно”? И если большевики непрерывно “углубляли” социалистическую революцию, чтобы исключить всякую возможность “отката назад” или, еще хуже, реванша враждебных им сил, то наши либералы с точно такими же целями “углубляли” свою либеральную революцию. Ленин вел “краногвардейскую атаку на капитал”, заявляя об этом прямо и открыто. Наши либералы вели точно такую же лихую атаку на социализм, не декларируя своих конкретных целей, но, как любил выражаться Горбачев, ломая все на своем пути “через колено”. Дело дошло до того, что разрабатывались “программы” устроить Россию как “Европу или США” за какие-нибудь 500 дней. И трудно понять, чего здесь было больше: стремления как можно скорее рушить существующее “до основания” или обыкновенной человеческой глупости.

Означает ли неуспех или провал трех попыток “западнизации” государства Российского правоту когда-то высказанного протопопом Аввакумом утверждения: “Идеже святии положиши, тут и лежи”? Такой вопрос, конечно, неправомерен. Всякая государственная система не может не отвечать на изменения и вызовы времени. Но ответы на эти вызовы обязаны исходить из “собственных корней”, из учета исторических, культурных, психологических и иных традиций и факторов, присущих меняющейся стране. Однако и это не все. Автор одной из обширных записок, поданных на имя императора Александра II и касающихся проведения ряда реформ в России, особо подчеркивал, что в политике цель имеет не большее значение, чем темп и средства достижения цели.